Неточные совпадения
Смеются вдвое
в ответ на это обступившие его приближенные чиновники; смеются от души те, которые, впрочем, несколько плохо услыхали произнесенные им слова, и, наконец, стоящий далеко у дверей у самого выхода какой-нибудь
полицейский, отроду не смеявшийся во всю жизнь свою и только что показавший перед тем народу кулак, и тот по неизменным законам отражения выражает на лице своем какую-то улыбку, хотя эта улыбка более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого табаку.
В это время послышались еще шаги, толпа
в сенях раздвинулась, и на пороге появился священник с запасными дарами, седой старичок. За ним ходил
полицейский, еще с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место и обменялся с ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора подождать хоть немножко. Тот пожал плечами и остался.
Вверх и вниз всходили и сходили дворники с книжками под мышкой, хожалые [Хожалые — служащие при полиции
в качестве рассыльных, низшие
полицейские чины.] и разный люд обоего пола — посетители.
Меж тем комната наполнилась так, что яблоку упасть было негде.
Полицейские ушли, кроме одного, который оставался на время и старался выгнать публику, набравшуюся с лестницы, опять обратно на лестницу. Зато из внутренних комнат высыпали чуть не все жильцы г-жи Липпевехзель и сначала было теснились только
в дверях, но потом гурьбой хлынули
в самую комнату. Катерина Ивановна пришла
в исступление.
Впрочем, кучер был не очень уныл и испуган. Видно было, что экипаж принадлежал богатому и значительному владельцу, ожидавшему где-нибудь его прибытия;
полицейские уж, конечно, немало заботились, как уладить это последнее обстоятельство. Раздавленного предстояло прибрать
в часть и
в больницу. Никто не знал его имени.
— Куда ж тут положить? — спрашивал
полицейский, осматриваясь кругом, когда уже втащили
в комнату окровавленного и бесчувственного Мармеладова.
Народ расходился,
полицейские возились еще с утопленницей, кто-то крикнул про контору… Раскольников смотрел на все с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему стало противно. «Нет, гадко… вода… не стоит, — бормотал он про себя. — Ничего не будет, — прибавил он, — нечего ждать. Что это, контора… А зачем Заметов не
в конторе? Контора
в десятом часу отперта…» Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой горячих серых лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество народу, впереди всех
полицейские. У одного из них был
в руках зажженный фонарик, которым он, нагибаясь, освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все говорили, кричали, ахали; кучер казался
в недоумении и изредка повторял...
Полицейские были довольны, что узнали, кто раздавленный. Раскольников назвал и себя, дал свой адрес и всеми силами, как будто дело шло о родном отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова
в его квартиру.
Полицейский рассказал ему, что раздавленного захватило
в колесо и тащило, вертя, шагов тридцать по мостовой.
— Я его знаю, знаю! — закричал он, протискиваясь совсем вперед, — это чиновник, отставной, титулярный советник, Мармеладов! Он здесь живет, подле,
в доме Козеля… Доктора поскорее! Я заплачу, вот! — Он вытащил из кармана деньги и показывал
полицейскому. Он был
в удивительном волнении.
Какой вред может быть, если книги
в печати будут без клейма
полицейского?
В кружке процветает хитростное красноречие;
в кружке наблюдают друг за другом не хуже
полицейских чиновников…
Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police [
В полицейской шапке (фр.).]); он ее надел; она была прострелена на вершок ото лба.
Захотелось уйти, но
в двери стоял
полицейский с галунами, размахивал квадратным куском бумаги пред лицом Дуняши и сдержанно рычал.
В стороне Исакиевской площади ухала и выла медь военного оркестра, туда поспешно шагали группы людей, проскакал отряд конных жандармов, бросалось
в глаза обилие
полицейских в белых мундирах, у Казанского собора толпился верноподданный народ, Самгин подошел к одной группе послушать, что говорят, но
полицейский офицер хотя и вежливо, однако решительно посоветовал...
Вспоминая свое пристрастие к цифрам, Тагильский перечислял не спеша и солидно: 1 декабря
в университете на сходку собралось около двух тысяч студентов, полицеймейстер Гессе ввел
в университет двести пятьдесят
полицейских,
в Зерентуе и Вологде — тюремные бунты.
Обиделись еще двое и, не слушая объяснений, ловко и быстро маневрируя, вогнали Клима на двор, где сидели три
полицейских солдата, а на земле, у крыльца, громко храпел неказисто одетый и, должно быть, пьяный человек. Через несколько минут втолкнули еще одного, молодого,
в светлом костюме, с рябым лицом; втолкнувший сказал солдатам...
Самгин видел, как под напором зрителей пошатывается стена городовых, он уже хотел выбраться из толпы, идти назад, но
в этот момент его потащило вперед, и он очутился на площади, лицом к лицу с
полицейским офицером, офицер был толстый, скреплен ремнями, как чемодан, а лицом очень похож на редактора газеты «Наш край».
А рядом с Климом стоял кудрявый парень, держа
в руках железный лом, и — чихал; чихнет, улыбнется Самгину и, мигая, пристукивая ломом о булыжник, ждет следующего чиха. Во двор,
в голубоватую кисею дыма, вбегали пожарные, влача за собою длинную змею с медным жалом. Стучали топоры, трещали доски, падали на землю, дымясь и сея золотые искры;
полицейский пристав Эгге уговаривал зрителей...
К поющей группе
полицейские подталкивали, подгоняли с Моховой улицы еще и еще людей
в зеленоватых пальто, группа быстро разрасталась.
— Нет. Приходил
полицейский, спрашивал заведующего, когда я уехала из Москвы. Но — как я была поражена, узнав, что вы… Совершенно не могу представить вас
в тюрьме! — возмущенно крикнула она; Самгин, усмехаясь, спросил...
Припоминая это письмо, Самгин подошел к стене, построенной из широких спин
полицейских солдат: плотно составленные плечо
в плечо друг с другом, они действительно образовали необоримую стену; головы, крепко посаженные на красных шеях, были зубцами стены.
В глазах Самгина все качалось, подпрыгивало, мелькали руки, лица, одна из них сорвала с него шляпу, другая выхватила портфель, и тут Клим увидал Митрофанова, который, оттолкнув
полицейского, сказал спокойно...
Черными кентаврами возвышались над толпой конные
полицейские; близко к одному из них стоял высокий, тучный человек
в шубе с меховым воротником, а из воротника торчала голова лошади, кланяясь, оскалив зубы, сверкая удилами.
Самгин привычно отметил, что зрители делятся на три группы: одни возмущены и напуганы, другие чем-то довольны, злорадствуют, большинство осторожно молчит и уже многие поспешно отходят прочь, — приехала полиция: маленький пристав, остроносый, с черными усами на желтом нездоровом лице, двое околоточных и штатский — толстый,
в круглых очках,
в котелке; скакали четверо конных
полицейских, ехали еще два экипажа, и пристав уже покрикивал, расталкивая зрителей...
Служитель нагнулся, понатужился и, сдвинув кресло, покатил его. Самгин вышел за ворота парка, у ворот, как два столба, стояли
полицейские в пыльных, выгоревших на солнце шинелях. По улице деревянного городка бежал ветер, взметая пыль, встряхивая деревья; под забором сидели и лежали солдаты, человек десять, на тумбе сидел унтер-офицер, держа
в зубах карандаш, и смотрел
в небо, там летала стая белых голубей.
Двое
полицейских повели рябого
в глубь двора, а третий сказал Климу...
— А знаете, — сказал он, усевшись
в пролетку, — большинство задохнувшихся, растоптанных — из так называемой чистой публики… Городские и — молодежь. Да. Мне это один
полицейский врач сказал, родственник мой. Коллеги, медики, то же говорят. Да я и сам видел.
В борьбе за жизнь одолевают те, которые попроще. Действующие инстинктивно…
За окном,
в снежной буре, подпрыгивал на неподвижном коне черный, бородатый царь
в шапке
полицейского, — царь, ничем, никак не похожий на другого, который стремительно мчался на Сенатской площади, попирая копытами бешеного коня змею.
Среди этих домов люди, лошади,
полицейские были мельче и незначительнее, чем
в провинции, были тише и покорнее. Что-то рыбье, ныряющее заметил
в них Клим, казалось, что все они судорожно искали, как бы поскорее вынырнуть из глубокого канала, полного водяной пылью и запахом гниющего дерева. Небольшими группами люди останавливались на секунды под фонарями, показывая друг другу из-под черных шляп и зонтиков желтые пятна своих физиономий.
Над широким, но невысоким шкафом висела олеография — портрет царя Александра Третьего
в шапке
полицейского на голове, отлично приспособленной к ношению густой, тяжелой бороды.
— По Арбатской площади шел прилично одетый человек и, подходя к стае голубей, споткнулся, упал; голуби разлетелись, подбежали люди, положили упавшего
в пролетку извозчика;
полицейский увез его, все разошлись, и снова прилетели голуби. Я видела это и подумала, что он вывихнул ногу, а на другой день читаю
в газете: скоропостижно скончался.
Потом снова скакали взмыленные лошади Власовского, кучер останавливал их на скаку, полицмейстер, стоя, размахивал руками, кричал
в окна домов, на рабочих, на
полицейских и мальчишек, а окричав людей, устало валился на сиденье коляски и толчком
в спину кучера снова гнал лошадей. Длинные усы его, грозно шевелясь, загибались к затылку.
Горбоносый казацкий офицер, поставив коня своего боком к фронту и наклонясь, слушал большого, толстого
полицейского пристава; пристав поднимал к нему руки
в белых перчатках, потом, обернувшись к толпе лицом, закричал и гневно и умоляюще...
И, думая словами, он пытался представить себе порядок и количество неприятных хлопот, которые ожидают его. Хлопоты начались немедленно: явился человек
в черном сюртуке, краснощекий, усатый, с толстым слоем черных волос на голове, зачесанные на затылок, они придают ему сходство с дьяконом, а черноусое лицо напоминает о
полицейском. Большой, плотный, он должен бы говорить басом, но говорит высоким, звонким тенором...
Возвратясь домой, он увидал у ворот
полицейского, на крыльце дома — другого; оказалось, что полиция желала арестовать Инокова, но доктор воспротивился этому; сейчас приедут
полицейский врач и судебный следователь для проверки показаний доктора и допроса Инокова, буде он окажется
в силах дать показание по обвинению его «
в нанесении тяжких увечий, последствием коих была смерть».
— Полиция.
Полицейские не любят жандармов, — говорил Дронов все так же неохотно и поплевывая
в сторону. — А я с
полицейскими в дружбе. Особенно с одним, такая протобестия!
В черной, быстро плотневшей массе очень заметны были синеватые и зеленые пальто студентов, поблескивали металлические зрачки пуговиц, кое-где, с боков толпы, мелькнуло несколько серых фигур
полицейских офицеров; впереди нестройно пели гимн и неутомимо, как
полицейский, командовал зычным голосом рослый студент...
— Пуаре. Помните —
полицейский, был на обыске у вас? Его сделали приставом, но он ушел
в отставку, — революции боится, уезжает во Францию. Эдакое чудовище…
Сзади саней тяжело подпрыгивали на рыжих лошадях двое
полицейских в черных шинелях,
в белых перчатках.
Появились пешие
полицейские, но толпа быстро всосала их, разбросав по площади;
в тусклых окнах дома генерал-губернатора мелькали, двигались тени,
в одном окне вспыхнул огонь, а
в другом, рядом с ним, внезапно лопнуло стекло, плюнув вниз осколками.
Были вызваны
в полицию дворники со всей улицы, потом, дня два,
полицейские ходили по домам, что-то проверяя,
в трех домах произвели обыски,
в одном арестовали какого-то студента,
полицейский среди белого дня увел из мастерской, где чинились деревянные инструменты, приятеля Агафьи Беньковского, лысого, бритого человека неопределенных лет, очень похожего на католического попа.
По площади ненужно гуляли
полицейские, ветер раздувал полы их шинелей, и можно было думать, что
полицейских немало скрыто за торговыми рядами,
в узких переулках Китай-города.
Он видел, что какие-то разношерстные люди строят баррикады, которые, очевидно, никому не мешают, потому что никто не пытается разрушать их, видел, что обыватель освоился с баррикадами, уже привык ловко обходить их; он знал, что рабочие Москвы вооружаются, слышал, что были случаи столкновений рабочих и солдат, но он не верил
в это и солдат на улице не встречал, так же как не встречал
полицейских.
Он машинально перевел
полицейскому слова записки и подвинулся к двери, очень хотелось уйти, но
полицейский стоял
в двери и рычал все более громко, сердито, а Дуняша уговаривала его...
В городе, подъезжая к дому Безбедова, он увидал среди улицы забавную группу:
полицейский, с разносной книгой под мышкой, старуха
в клетчатой юбке и с палкой
в руках, бородатый монах с кружкой на груди, трое оборванных мальчишек и педагог
в белом кителе — молча смотрели на крышу флигеля; там, у трубы, возвышался, качаясь, Безбедов
в синей блузе, без пояса,
в полосатых брюках, — босые ступни его ног по-обезьяньи цепко приклеились к тесу крыши.
Она втиснула его за железную решетку
в сад, там молча стояло человек десять мужчин и женщин, на каменных ступенях крыльца сидел
полицейский; он встал, оказался очень большим, широким; заткнув собою дверь
в дом, он сказал что-то негромко и невнятно.
Он понимал, что обыск не касается его, чувствовал себя спокойно, полусонно. У двери
в прихожую сидел
полицейский чиновник, поставив шашку между ног и сложив на эфесе очень красные кисти рук, дверь закупоривали двое неподвижных понятых.
В комнатах, позванивая шпорами, рылись жандармы, передвигая мебель, снимая рамки со стен; во всем этом для Самгина не было ничего нового.
Поставив Клима впереди себя, он растолкал его телом студентов, а на свободном месте взял за руку и повел за собою. Тут Самгина ударили чем-то по голове. Он смутно помнил, что было затем, и очнулся, когда Митрофанов с
полицейским усаживали его
в сани извозчика.